ОЛУХ ЦАРЯ НЕБЕСНОГО (часть 6)

…Снится Павёлке, будто едет он по полю за огородами на спине у почившей коровы Изауры. Рога у Изауры светятся во тьме, озаряют все поле, до самого горизонта. Нагнулся Павёлка и видит: из земли та самая личинка выколупывается, которую он тут зарыл, чтоб Юлечка не плакала.
– Оклемалась, родимая, – шепчет довольный Павёлка. – А я уж и не чаял!
– Чаю воскрешения мертвых! – говорит тут Изаура человечьим голосом.
А из земли вылезает Лукерья в зеленой кофте, кланяется Павёлке земным поклоном, целует Изауру между рогов:
– Вот нечаянная радость! Здравствуй, кормилица!
– Чаю-у-у! – мычит Изаура. – Чаю-у-у воскрешения мертвых!
– И жизни будущего века! – подхватывает радостно Лукерья.
– Чего это такое, – спрашивает Павёлка, – знакомое?
– Чего-чего, неуч! Олух царя небесного! – говорят Лукерья с Изаурой хором. – Символ веры, вот чего!
– Какой такой символ?
Тут из-под копыт Изауры вдруг большая змея выползает. Батюшки светы! Глаза огнем самоцветным пЫхают, по спине узор неземной переливается. Загляделся было Павёлка, обо всем забыл, а поле на него кричит:
– Савл! Савл! Пошто соблазняешься?
Очнулся Павёлка и видит: растопырила змея пасть зубастую и землю жрет, прорва, того и гляди, все поле проглотит. Чего уж тут! Подобрал Павёлка палку, хлопнул Изауру по крупу и поскакал. А змея уже столько пожрала, едва ползет, брюхо по земле волОчится. Замахнулся Павёлка и всадил ей по самое не горюй. Лопнула гадина, забросало Павёлку землею по маковку.
Раскапывает он себя обратно на свет Божий, а земля все не кончается, корни за руки хватают, кроты кусаются, подземные воды за шиворот льются.
– Земля-матушка, отпусти назад вылезти! – молит Павёлка.
– Ну, уж нет, – шипит-сыпется над ухом ручеек земного праха, – погости немного, некуда тебе спешить.
Тут вдруг слышит Павёлка далеко-далеко Юлечкин голос: «Жалко, ах, как жалко!» – плачет. Дернулся Павёлка изо всех сил и проснулся. Только это ему не больно помогло. Открыл он глаза и видит: обступили его какие-то чуды-юды, пальцами тычут, зубы скалят, а чуть поодаль – запертые ангелы стоят, головами кивают: этот, мол, берите. Заулюлюкали чуды-юды и всем скопом на Павёлку прыгнули.

Рано утром фотограф Петя Павёлку по следам нашел. Лежит тот без памяти, головой по песку елозит, весь в грязи, ко лбу рыбий плавник прилип, на щеке – ракушка речная притулилась. Бормочет что-то.
Думал Петя его на плечах в Толгоболь унести, да куда там: даже с места не сдвинул, малохольный. А тут еще руки с перепоя танцуют, зуб на зуб не попадает, и в мозгу какая-то околесица.
Подумал-подумал и побрел за толгобольскими старухами. Те как раз на рынок собирались. Прибежали старухи под монастырские стены, соображают, как Павёлку домой переправить, на излечение.
Покумекали, обвязали его веревками, впряглись, перекрестились и тронулись. Волокут Павёлку по песочку, кряхтят, ухают, а фотограф Петя по колено в воде рядом бежит, фотографирует.

Долго болел Павёлка, думали, не встанет. Да на Последнего Спаса, Преображенного, начал он вдруг Клавдию узнавать. А через неделю совсем ожил. Выбрался Павёлка в огород, поймал паутинку, стоит с ней посреди ботвы, морщится: что-то было такое важное, мучило, мутило – а в памяти, хоть шаром покати, все болезнь съела.
Тащит Клавдия на костер охапку садового мусора:
– Ишь, – говорит, – не было у меня в огороде пугала! Может, теперь хоть вороны-стервы не всю рябину потравят!
Гуляет Павёлка по огороду, заново с миром знакомится, каждому флоксу-да-крокусу кланяется, нюхает во весь нос. Вот лежит на мусорной куче желтая тыква. Вот яблоко полосатый бок выставило из травы. Вот горох вокруг сухой палки обвился, скрутились пружинками гороховые усы.
Потрогал их Павёлка осторожным пальцем – и вдруг – как вспомнит все! – аж заголосил от памяти. Прибежала Клавдия, а Павёлка вокруг гороха топчется, в волосы себе вцепился, «Юлечка! Юлечка!» – причитает.
– У, окаянная! – грозит Клавдия пучком сорняков. – И сюда пробралась, вражина!
Выдрала с корнем сухой горох и в костер его: вот тебе Юлечка! Но Павёлка уж снова себя потерял: через грядки на улицу шагает.
– И куды ж тебя несет, охальник! – в спину ему Клавдия надрывается. – Уехала твоя Юлька! И след простыл! Даже «прости» не сказала!
Не слышит Павёлка.
Вот уже он у знакомой калитки, а на калитке замок. Потрогал его Павёлка, поздоровался и перемахнул через хилый забор, подбежал к дому. Окна крест-накрест досками заколочены, в лейке дождевая вода тоскует. А на дверях еще один замок.
Обошел Павёлка вокруг дома, вернулся. Сел на крыльцо, на ту ступеньку, где тогда Анища сидела, поставил ноги на землю, сидит, вздыхает. И вдруг видит – под смородиновым кустом – Юлечкины «греческие» босоножки! Поднял их Павёлка – к подошве личинка прилипла, в ремешке сухой листик запутался – и заплакал. Такого с ним отродясь не бывало.
Слизывает соленые слезы с губ, прижимает к груди босоножки, а сам бормочет:
– Как же ты там, Юлечка, в Большом Городе, босиком ходишь? Ножкам-то ведь больно!
И решил Павёлка Юлечке босоножки отнести. Дом-то она ему свой с колокольни показывала. Завернул их в лопухи, сунул за пазуху – и к Волге бежит, торопится.
На берегу помедлил, покрестился во все стороны: «Трое вас и трое нас, Господи, помилуй нас!» – и в воду.
Плывет Павёлка, одной рукой гребет, другой – босоножки держит, чтоб не выпали. А сердце – соловьем заливается, того и гляди, из горла вылетит, не поймаешь.
Обернулся Павёлка – далеко-далёко белый монастырь стоит с грозным ангелом, а рядом – крохотная Толгоболь чернеет, ниточкой дыма к серому небу привязана: это Клавдия на огороде летний сор сжигает.
Затомился Павёлка, затосковал: никогда ведь наяву не отлучался. Но делать нечего, дальше поплыл.

Вот выходит Павёлка из Волги на том берегу, последний раз назад оглянулся, воду из уха вытряс и отправился к Юлечке. Сначала не страшно: тоже роща березовая, только людей много: сидят вокруг костров на бревнах, галдят, жуют с бумажных тарелок, пьют из белых стаканчиков. Увидели Павёлку, загоготали, с бревен повскакивали:
– Эй, чудище в рубище! – кричат. – Третьим будешь?
Испугался Павёлка, что у него босоножки отнимут – и ну давай бежать! Тут и роща кончилась. Смотрит – дома высоченные, все на одно лицо, как тогда. Люди в разные стороны снуют, мимо себя смотрят. Оробел Павёлка.
И тут видит – скамейка, а на скамейке – старухи! Такие же, как в Толгоболи, только толстые и нарядные. Обрадовался Павёлка.
– Где тут Юлечка живет? – спрашивает.
– Юлечка! – плюется в ответ самая большая старуха. – Здесь в каждом доме – двести Юлечек! Олух!
– А ты сам откудова такой мокрой будешь? – любопытствуют меж тем другие старухи, поболтать-то охота. – В фонтане, что ль, с пьяных глаз купался?
– Не, – отвечает Павёлка, – я с Толгоболи пешком приплыл!
Заохали старухи, закричали наперебой – слыханное ли дело! А потом главная старуха и говорит:
– Так тебе, я чай, Пустоваровых Юлька-то нужна, которые этим летом дачу себе в Толгоболи справили? Иди вон в тот подъезд, на последний этаж, дверь у них железная.
И пошел Павёлка. Нашел железную дверь, стал стучать, не открывает никто. Сел он на ступеньку, ждать изготовился, да и заснул от волнений.
Странный сон приснился Павёлке, на диво не интересный: будто бурая волжская вода перед глазами плещется: туда-обратно, туда-обратно – и больше ничего не происходит, Павёлка аж заскучал.
Тут вдруг у него за спиной что-то грохнуло, вскочил – видит – Юлечка в пушистых тапочках, халатик розовый на груди придерживает, пружинки во все стороны, а в руке – сигарета.
– Юлечка! – обрадовался Павёлка. – Я тебе босоножки принес!
Взяла Юлечка босоножки двумя пальцами, бросила куда-то за приоткрытую железную дверь и дальше курит.
– Ой, – говорит, – хорошо, что зашел! Сбегай в магазин за шоколадкой, ладно? А то мы тут шампанское пьем, не закусывая, а одеваться лень!
Тут из квартиры мужик какой-то волосатый вылезает в длинных трусах и тоже с сигаретой:
– Это, – говорит, – что за экземпляр? Хахаль твой, что ли, бывший?
– Дай ему денег, он за шоколадкой сходит, – зевает Юлечка.
– Да что-то, – отвечает мужик, – он мне не больно нравится!
– Не нравится – сам сходи! – ножкой топнула. – А я шоколадку хочу!
– Ладно, – согласился мужик, – давай, дуй, одна нога тут, другая там, и чтоб сдачу всю принес, я проверю!
– Фу, как пошло! – кривится Юлечка. – Директор банка, а мелочь считает!
– Потому и директор, что считаю!
Тут мужик сгреб Юлечку волосатой ручищей и дверью хлопнул.
Вышел Павёлка во двор и опять растерялся: столько домов – который из них магазин? Но старухи и тут помогли, не бросили. Поругали сначала для порядку, а потом старшая старуха с собою в магазин взяла, ей там все равно надо было мешок сахару для варенья, а Павёлка тащить подсобил.
Вернулся он обратно, отдает шоколадку, а Юлечка сердится: долго ходил! Да не ту принес, ей такие не нравятся, в них калорий много!
– Ну, ладно, – потом говорит, – что с тобой делать, иди давай, пока!
– Юлечка! – сердце у Павёлки провалилось. – Когда же ты в Толгоболь вернешься?
– Не знаю, – отвечает, – меня вот Рафик Иванович обещал в Москву устроить. На первых порах в клубе ночном танцевать, а потом – в театр какой-нибудь.
– Юлечка! – голос у Павёлки обрывается. – Юлечка! Когда же ты вернешься?!
– Никогда не вернусь! – разозлилась Юлечка. – Чего мне здесь делать! Я для другой жизни создана!
И уходить повернулась. Бросился к ней Павёлка, сам себя не помнит, на руки подхватил, в Толгоболь унести хочет.
– Юлечка! – воет. – Юлечка! Ножкам больно!
Тут из квартиры мужик волосатый выбежал, стал у Павёлки Юлечку отбирать, а тот вцепился, ревет медведем, слов не разобрать, страшно. Мужик в ответ тоже озверел, схватил бутылку зеленую и стал Павёлку по голове дубасить. Упал Павёлка, забылся, выпустил Юлечку из рук.

Очнулся Павёлка, вышел кое-как из подъезда, по улице идет. И вдруг видит – улица внизу где-то болтается, а он, Павёлка, посреди дома уже шагает, и с каждым шагом все выше и выше забирается. Вот и последнее окошко: Юлечка лежит поперек кровати, бьет кулачком подушку: «Стыдно, ах, как стыдно!» – всхлипывает.
Хочет он остановиться, утешить Юлечку, да ноги сами несут его дальше, на крышу, а там – Бог молодой, как в том сне, в белой рубашке до пят, голубей кормит, гладит воздух ладонью.
– Господи! – ужаснулся Павёлка. – Неужто ты опять прыгать собрался? Миленький, не надо! Убьешься ведь!
– Я, – отвечает, – прыгал уже. Теперь, Павёлка, твоя очередь. – И улыбается.
Шагнул Павёлка с крыши. Еще раз шагнул. Отошел немного, обернулся. А Бог ему рукою машет: ладно, мол, иди, в другой раз получится!
И пошел Павёлка дальше.

Не заметил как – вновь земля под ногой оказалась. Идет он посередь большой дороги, улыбается осоловело, в ушах – колокола тараторят благовест. Потом уж совсем истошно вопить принялись и вроде как не в ушах больше, а где-то за спиной.
Обернулся Павёлка – прямо на него машина фарами светит, визжит, трясется. Но ничего, остановилась вовремя, не наехала. Из кабины тут же бородач выскочил, намотал Павёлкину рубаху на кулак, орет, надрывается.
– Э, да это ж Юлькин дурак! – говорит вдруг из машины знакомый голос. – Оставь его, па, он ангелов видит! – и на дорогу Анища выпрыгивает, а следом за ней еще два бородатых.
Обступили Павёлку, рассматривают, курят. Анища кровь ему с головы платком вытирает, бинтом заматывает, хорошо!
– А вы, – Павёлка слово вдруг вспомнил. – Геологи?
Закивали бородатые, по плечам его хлопают:
– Молодец, парень!
– Едете наследовать Землю? – спрашивает Павёлка. – Возьмите меня с собой! Я сильный! Мешка три с землей унести смогу!
Посмеялись геологи:
– Не наследовать, а исследовать, дурень!
Но потом все равно забрали с собой.

Скачет по ухабам серая машина, смотрит Павёлка в окно, улыбается. Приехали геологи в город Мышкин, пошли в магазин. А Анища с Павёлкой у машины ждать остались.
– Анища! – говорит Павёлка мечтательно. – А как бы мне Юлечке письмо написать? А то ведь не простился, расстроится.
– А ты писать-то умеешь? – хохочет Анища на весь Мышкин.
– Давай, – говорит Павёлка, – бумагу мне и буквы подсказывай, чем горло драть без толку.
Усмирилась Анища, выдрала листок откуда-то, ручку нашла. Пристроился Павёлка на носу у машины, попыхтел малость и нацарапал:

«ЮЛИЧКА НИ ПЛАЧ !»

Заклеила Анища письмо и в синий скворечник бросила, который почту передает. Тут как раз геологи из магазина вернулись.
И поехали они дальше, на север, за волжское море, где утонула Молога. А потом еще дальше, в дремучие вологодские леса, карельские гати, которые не видел Павёлка даже во сне. Наследовать Землю.

КОНЕЦ