ne_bayron

Дачная жизнь

Wed, 13 Jun 2007 10:50:16 GMT

Дорога

Дачная жизнь начинается с долгой дороги в полях. Идем гуськом по нагретой солнцем узкой тропинке. Взрослые заняты разговорами о рассаде и совсем обо мне забыли. Отстаю немного. Несколько шагов в бок – сорвать василек – и меня уже не видно. Колосья качаются над головой, будто маленький детский лес. Они кажутся мягкими, как беличьи кисточки, но на ощупь оказываются твердыми и сердито колют ладони своими жесткими усами. На тропинке меня хватились, аукают. Вот побежали обратно, совсем рядом, и не заметили.
«То-то же! Будут знать!» – хмуро радуюсь я, разгрызая продолговатое зеленое зерно.
Взглянешь на небо – и слезы текут, такое яркое. Прямо надо мной парит большая птица. Один круг, второй – не улетает. Пронзительно кричит. На солнце набежало облако, и теперь можно безболезненно смотреть вверх. Замечаю загнутый клюв и пугаюсь: это же кондор! Тот самый, который унес мальчика в «Детях капитана Гранта»! Выскакиваю на тропинку: «Я тут!» Взрослые уже далеко, кричу изо всех сил. Становится страшно: вдруг уйдут совсем, оставят меня одну с кондором?! Ветер срывает с головы панамку. Колосья шумят грозно, как джунгли.
Оставшуюся часть пути меня несут на плечах. Солнце быстро высушило слезы. Расставляю руки, как кондор, и смотрю на волны ржи, плещущей где-то там, внизу. В небе висят звонкие жаворонки. Больше не страшно.

Чердак

На даче есть специальное детское место: чердак. Взрослым здесь не повернуться, только если присесть на корточки. Хожу по своим владениям, глажу косую деревянную балку, вкусно пахнущую смолой. Прошлым летом надо было вставать на цыпочки, чтобы до нее дотянуться, а теперь она совсем близко. Вдруг понимаю, что скоро-скоро, может, уже через год, мне тоже придется нагибаться, чтобы здесь пройти, и заглянуть в круглое окошко-иллюминатор я смогу, только встав на колени.
На чердаке меня укладывают спать. Не на кровати, а на старом матрасе! И укрывают не одеялом, а потертым овечьим тулупом! Как тут уснешь! Только сосед дядя Игорь знает секрет. Он усаживается рядом и таинственным шепотом спрашивает:
«А ты знаешь, что здесь, на чердаке, живут волшебные бабочки?»
«Где? Где?» – кричу я, пытаясь выбраться из-под тяжелого тулупа.
«Тссс! Они прячутся от людей и появляются, только когда ты закрываешь глаза…»
«Появились?» – спрашиваю, послушно зажмурившись.
«Да!»
«А какие они?»
Дядю Игоря волшебные бабочки не боятся – он художник. Вот они вылетают из своих укрытий и начинают танцевать в солнечном луче. Дядя Игорь подробно описывает каждую, а я лежу с закрытыми глазами и незаметно уплываю в сказочный сон, наполненный невидимыми бабочками.

Ягоды

Крутые берега Сухой Речки усыпаны земляникой. Правда, на нашей стороне дачники обирают ее подчистую. Поэтому мы ездим в лодке на тот берег. Карабкаюсь на высокий склон, цепляясь за траву, пачкая землёй коленки. Ягоды вспыхивают то там, то здесь. И скоро уже ничего не замечаешь вокруг, кроме этих алых маячков…
Наберешь горсть, сядешь отдышаться – и нюхаешь, нюхаешь слипшиеся в ладони горячие ягоды, пока не закружится голова, и не поплывут перед глазами небо, речка, тот берег, где пасутся крошечные коровы, и кто-то, кажется мама, машет нам белой косынкой.
В огороде ягоды не так волнуют. Здесь они ручные и привычные, растут на своих местах. Собирать их интересно только в первый день: спешишь наесться немытого, пока никто не видит. А вот на кустах у соседей те же самые ягоды почему-то всегда заманчивее и вкуснее.
Единственное, что неизменно восхищает, это красная смородина. Длинные грозди, просвечивающие на солнце, кажутся дивными украшениями, подвесками дачной королевы, повелительницы волшебных бабочек с чердака.
Взрослые быстро и равнодушно кидают эти драгоценности в корзину. Спасаю несколько смородиновых подвесок, прицепляю к волосам и торжественно иду смотреться в бочку с дождевой водой. Теперь и я – королева!
Рябиновые бусы, которые мы нанизываем на нити в конце августа, это, конечно, совсем не то: непрозрачные и быстро скукоживаются.

Бочка

Это даже не бочка, а большой, покосившийся на одну сторону, ржавый бак. Около него можно простаивать часами. По поверхности воды скользят, растопырив тонкие ножки, изящные водомерки. От них разбегаются во все стороны легкие круги, и едва заметно покачивается в углу бака отраженное солнце.
В темной глубине важно плавают большие подводные жуки, и снуют мелкие красные букашки. Иногда они причаливают к стенкам и устраиваются отдыхать в пластах отслаивающейся ржавчины.
Глупый лягушонок, запрыгнув в бочку, устраивает там настоящую бурю. Барахтается, брыкается, поднимает со дна весь накопившийся за лето мусор. Потом останавливается перевести дух. Передними лапками упёрся в бортик, а задние жалобно болтаются в мутной воде. Протягиваю руку. Дергается в сторону, но дает себя взять. Бесконечную секунду смотрим друг другу в глаза, близко-близко. Потом лягушонок спохватывается и, кувыркнувшись, соскакивает с ладони.

Дача кончается всегда внезапно. Ведь мы неизменно теряем счет дням и напрочь забываем, что бывает осень. Но вдруг начинается долгий обложной дождь, загоняющий всех в дом. И вот мы сидим в полутьме и слушаем, как стучат по крыше тяжелые капли и хлещут по стеклам встревоженные кусты.
«Пора в город, – произносит кто-то, вздохнув. – Пора в город…»

Детский мир растений

Thu, 24 May 2007 13:00:43 GMT

Шиповник:
В кустах шиповника хорошо скрываться, когда играешь в прятки. Можно, конечно, поцарапаться колючками, но это вряд ли: там внутри давно протоптаны безопасные тропинки.
Еще это отличный домик для котят, щенят и прочих дочек. А если бы взрослые снизошли к нашим мольбам и купили на рынке крохотного желтого цыпленка – всего за 50 копеек! – то и его мы бы поселили в куст, в коробке из-под обуви.
Шиповник съедобен. Сладкие розовые лепестки заменяют дефицитную жвачку, правда, если жевать слишком долго – становится горько, и плюешься темной тягучей слюной, как корова. В середине лета в пищу идут большие круглые ягоды. Зеленые, они, честно говоря, не очень, но если дождаться, пока хотя бы один выпуклый бок побуреет, то в самый раз. Главное – не кусать слишком глубоко, а то наберешь полон рот противных колючих семечек.
Из незрелого шиповника мы делаем толстые обручальные кольца: потрешь с двух сторон об асфальт, на котором от этого остаются зеленые полосы, потом вытрясешь сердцевину – и готово твое колечко!

Акация:
Акация в пору своего цветения всегда вызывает бурные споры. Одни рьяно доказывают, что есть надо сами желтые цветки, другие стоят на том, что съедобны их внутренние сладкие корни, спрятанные в зеленую чашечку у самой ножки.
Зато мелкие зеленые горошины съедаются единодушно. А после весь двор оглашается пронзительными свистками. Маленькие стручки пищат высокими голосами, крупные – гудят басом. Кто-то умеет выдувать из них целые мелодии.
Но чаще всего акация используется как сигнал: завизжит у тебя под окнами хор веселых сопелок, когда ты под надзором бабушки, мучаясь, читаешь французскую книжку – значит, вызывают гулять и надо поскорее завязывать с братцем Лисом.

Подорожник:
Наш первый помощник. Содранные коленки и локти, ладони, порезанные осокой, даже осиные укусы – всё лечится подорожником. Поплюешь на пыльный листок, приклеишь к ране – и бежишь дальше.
А еще из подорожника можно надергать упругих зеленых ниток, чтобы сшить платье из лопухов или повесить украшения на куст шиповника, потому что он ёлка, и мы празднуем Новый год. Иногда эти зеленые жилки завиваются, тогда они становятся волосами для куклы из одуванчика.

Одуванчики:
Нет ничего красивее венка из одуванчиков. Пускай потом все руки в коричневом несмываемом молочке, а лицо и платье в желтой пыльце – это неважно. Главное – закрепить уже сплетенный венок, чтобы он не распрямлялся и не спадал с головы. Этого мы, увы, делать не умеем. Мы заматываем концы травой, но она быстро развязывается – и вот уже наши прекрасные, солнечно пахнущие короны сползают и виснут на ушах, а то и вовсе падают в пыль. Но просто выбросить венок нельзя. Мы надеваем их на горячие плечи кленов или на тонкие запястья берез.

Яблоня:
Это наш штаб. Почти у самой земли ствол удобно разветвляется, так что даже неловкие малявки могут вскарабкаться. Конечно, выше им уже не подняться, и они оседают на толстых нижних ветвях, но это опасно: с тропинки могут заметить взрослые и наябедничать родителям, что мы опять лазаем по деревьям.
Поэтому мы предпочитаем забираться на самый верх. Ствол, отполированный несколькими поколениями, приятно холодит разгоряченные ладони. И предательски скользит под ногами. Так что лучше залезать босиком, спрятав сандалии в траве.
Земля мелькает далеко внизу, ветка, в которую ты вцепился, ходит ходуном, дух захватывает. Но ты не можешь выдать своего страха, и когда мальчишка, качающийся на соседней ветке, побледневший под веснушками и чумазым загаром, неуверенно предлагает: «Лезем дальше?», ты отвечаешь: «А чё? Конечно, лезем! Или слабо?» – и для уверенности сплевываешь вниз сквозь выпавшие еще весной передние зубы.

Тернослив:
Совершенно невозможно дождаться, пока он созреет. Особенно, когда ягоды уже посинели, и кажется, что пора, а внутри – всё та же вязкая кислятина, от которой лицо перекашивается, как в кривом зеркале.
Но мы упрямы. Сидя верхом на ветках, мы долго катаем в пальцах твердые ягоды, на которых кое-где еще висят белые пожухлые лепестки. Если хорошенько размять, они становятся сладкими. По крайней мере, нам так кажется.
Язык деревенеет, зубы покрываются липким налетом, и мы не в силах больше проглотить ни одной ягоды. Тогда мы начинаем пуляться друг в друга косточками. Самые хитрые складывают их в карман, чтобы потом сбегать в подъезд, достать из тайника за почтовым ящиком рогатку… И вот уже косточки становятся страшным оружием: ими можно стрельнуть до синяка, а то и вовсе разбить окно.

Безымянные:
Еще в нашем хозяйстве есть полезные мыльные цветы. Если потереть их между ладонями, выделяется пахучий сок, смывающий всякую грязь. Особенно это важно, когда собираешься идти домой – отпрашиваться еще на часик.
Есть фиолетовые цветы, растущие в палисаднике под окнами. Их сажает и стережет глухая бабка с первого этажа. У нее всегда наготове пучок какой-то особенно жгучей крапивы, но и это нас не может удержать. Ведь если оторвать у такого цветка верхний лепесток-чашечку, то на свет появляются две тоненькие ножки-тычинки в изящных сапожках. Этими цветками мы всегда играем в принцессу и любовь.
Есть белые ягоды, которые оглушительно трещат и лопаются. Особенно, если насыпать их на асфальт целую кучу, а потом прыгнуть с разбегу. Эти ягоды несъедобны и висят на кустах вплоть до поздней осени.
А осенью мы уже не те. Обремененные увесистыми ранцами и пакетами со «сменкой», мы одеты в нелюбимые шерстяные колготки и новые ботинки, в которых нельзя ходить по грязи. Осенью не погуляешь так самозабвенно, даже в выходные. Прежние игры выцвели и поскучнели, как трава. И над всем – тягостная тень невыученных уроков.
Белые ягоды щелкают под ногами. Мы скачем по ним с какой-то унылой удалью. И смутная тоска подступает к сердцу. И ранцы бьют по спине. И вот уже темнеет…

Мария

Mon, 21 May 2007 14:02:48 GMT

В городах, где улицы называют
Именами самых красивых женщин,
А красивых женщин зовут Мария,
А некрасивых – там не бывает.

Где к каждому слову приставлен возглас,
Какой-то древний, кажется, AVE,
и это значит, кажется, РАДОСТЬ,
но тот язык давно позабыли.

В городах, где носят бусы из ягод,
И стоят на Земле, как будто на шаре,
А идут – как будто просят прощенья.
Где танцуют флаги с восточным ветром.

В городах, где вечером в каждом доме
На порог выставляют миску фасоли:
Для партизан и голодных духов,
Да и вообще для ночных прохожих.

А ночью из дома выходит каждый:
В ладонь собирать светлячков и звезды,
В ладонь целовать в темноте Марию…
В таких городах не бывает страшно.

2005 год

прогулка

Sun, 13 May 2007 18:50:21 GMT

имя рек

Fri, 11 May 2007 17:48:24 GMT

Самые лучшие стихи написаны в атласах и картах.
Вот, например, стихотворение:

«Клязьма. Притоки:

Лух и Уводь,
Содышка и Рпень,
Нерль и Шерна,
Дубенка и Воря,

Поля и Прорваниха,
Молокча, Уча, Пажа,
Талица, Пичкура…»

Наклониться над поспешной речкой. Шептать ей с моста эту песню. И с каждым звуком наполняться водой. Ее бегом, выгибом, древним говорочком. Ронять в нее зеленые сережки, на память, на счастье, навсегда. А на мосту пыль столбом, тарахтит трактор и веселый чумазый шофер кричит: «Девушка, не кувыркнись!»

под мостом

Fri, 11 May 2007 15:24:58 GMT

а мне пришло письмо от самого Аиста Сергеева. пишет, что у них под мостом в Кинешме интернет хорошо работает, и можно переписываться.
кто знает, тот поймет, почему я так рада.

PS
оказывается, здесь кругом мерянское царство.

***

Tue, 01 May 2007 18:08:33 GMT

Как просто
проходят люди:
как пули.
как у пугала
ветер
сквозь ветошь.

а ты - светишь.
и не пройдешь:
как душа.

___

и еще:

"останься!
оставишь -
остановится..."

_
вот так

Ефим Честняков

Sat, 28 Apr 2007 17:33:53 GMT

И шалашки, и дворцы.
И шалашки, как дворцы.
И дворцы, как шалашки.
И деревни, и города.
И города, как деревни.
И деревни, как города.
И наше, и иноземное.
И иноземное, как наше.
И наше, как иноземное.
И земля, и миры звезд.
И миры звезд, как земля.
И земля, как миры звезд.
И этот, и тот свет.
И тот свет, как этот.
И этот, как тот свет.

__
съездили в Шаблово. Там гора Шабала, которую сам Ефим называл Шамбала.
видели сны и тополя, исцеляющие любую болезнь.
ветер свистел.

Наконец-то снег.

Wed, 20 Dec 2006 15:19:12 GMT

Cегодня он был синим. Правда, синим! И по нему бежала собака – хвост калачиком. Я смотрела на них с моста. Подо мной разбегались рельсы. На запасных путях стояли радостные зеленые составы. Из некоторых вагонов поднимался золотой дымок. Пахло деревней, углем, детством. Солнце пробиралось сквозь дым, высвечивая вдруг какие-то железнодорожные детали – трубу, семафор, провода…
Очень хорошо все. И очень грустно. Вот так бы стоять на мосту, смотреть на поезда и пути, на собаку, бегущую по синему снегу, на солнце и дым теплушек. А всего остального – чтобы не было.

Сутки в поле

Wed, 13 Dec 2006 11:51:54 GMT

Зовы летают зовы
Зевают
Львиные зевы
Зовут рассвет

Звоны летают звоны
Звенит
Колокольчик зноя
У поля в косе

Звезды летают звезды
Куют
Кузнечики воздух
В ночной росе

8 мая 2006

Очень осень, или серое небо в глазах серой собаки

Mon, 23 Oct 2006 14:30:47 GMT

Скоро остатки пастели слиняют, оставив голую графику и последнюю пустоту. Вчера была осень бодрая и крепкая, как антоновка. Хрустеть лужами, слушать галок в далеких вершинах берез, ловить капюшоном ветер с Волги. Кажется, в мире живы одни эти галки. Они хозяйничают в безлюдной роще, иногда застывают на гребне окаменевшей грязи и вслушиваются. Во что?
Ивовые листья падают вертикально вниз и вращаются, как веретено. В мертвой поволжской деревне – только желтые лиственницы на черном фоне ушедших по пояс в землю домов. Чьи-то следы на песчаном берегу Волги занесены листьями, растущих наверху деревьев – их корни висят над обрывом, цепляясь за пустоту.
В конце тропинки неподвижно сидит большая серая собака, похожая на волка. От ветра шерсть у нее стоит дыбом. Но глаза безучастны. В них отражается Волга и серое небо. Серое небо в глазах серой собаки.
Вот так.
А сегодня осень сентиментальная и нежная, как письма русского путешественника. Плаксиво, пасмурно, тепло, и ветер почему-то пахнет давно прошедшим, каким-то детским апрелем или подтаявшим, как молочное мороженое, февралем. Кленовые листья облепили водосточную трубу. Вздыхаешь, вздыхаешь, хотя даже и не грустно тебе совсем, просто так сладко пахнет прелой травой и мокрой землею, что не хочется ни жить, ни умирать, но при этом вдруг очень хорошо.

А

Thu, 10 Aug 2006 07:23:52 GMT

вы знаете, почему - аут бене, аут нихил?
- потому что они все слышат!

до свиданья

Tue, 08 Aug 2006 14:57:45 GMT

необходимость в этом журнале как-то сама собой отпала.
я его решила удалить.
если что - добро пожаловать в мой основной журнал.

маленькое чудо большой планеты

Wed, 21 Jun 2006 06:57:28 GMT

(завораживает именно когда смотришь на него крупным планом)

Песнопения зауми

Mon, 29 May 2006 08:51:59 GMT

с 14 по 16 век русское церковное пение выглядело куда как странно. из-за падения редуцированных мелодия перестала стыковаться со словами, и в песнопения стали добавлять совершенно бессмысленные слова на манер греческих или просто сочетания гласных.
например,
"Слава Ти, Господи, сотворившему вся"
пелось так:
"Слава Ти Господи аненене наненененене ине ненене нананани, сотворившему вся",
а из простой фразы:
"всякое дыхание славит Господа"
получался настоящий Хлебников:)
"всяко - оовую, оокувуо, оокувуо, оокувуо ды ихиини, ха-хахаха-ние да хвали хихиинвуи, инвуинини те се Госееооопода вуааавуаааавуа навуа"
часто в текст песнопения вставлялось непонятное слово "Хабува" или "Хебуве".
через какое-то время, когда заумь достигла некой критической массы, были предприняты слабые попытки объяснить значение некоторых вставок. например, "Хебува" трактовался, как "Христе Боже".

все "Хебувы" и "аненене" вычистил Никон вместе с двоеперстием.

(взято из книги "Богослужение в православной церкви"

Случайно вспомнилось

Fri, 26 May 2006 13:23:22 GMT

стихотворение 5летней давности, написанное в Питере. Жуткое тогда было время. Сейчас немного похоже, поэтому и вспомнилось.

Много разного народу сгнило, сгинуло
Гибель здесь гуляет вдоль по линиям
Руки моей вообще не понятно
Как я появилась на свет
Видимо, волю творца истолковали превратно
И меня как бы нет
Не состою на учете
И в списках не значусь,
А значит,
Я по всем параллелям,
Нечетным и четным,
Хожу и не прячусь,
Среди белой ночи хожу среди белого дня
Оглушено
хожу обреченно,
А гибель не видит меня.

Часто мальчики мимо проходят, студенты,
Под мышкой топор.
Я считаю проценты
Зимы, а погубленных мной
Не считаю, не помню, не знаю
С тех пор,
Как за смертью на Остров приехала
В красном трамвае.

На Васильевский, к василискам,
Я за смертью, за вечной пропиской.
Я за смертью с глазами синими
Исходила вослед все линии.
Поднималась по черным лестницам,
Унижалась, как девочки Достоевского,
Умоляла, на коленях стояла, руку тянула:
«ну, направь на меня пистолетное дуло,
в пьяной драке, под сердце, финским
заливом залей, преврати меня в сфинкса,
напусти лихорадку, горячку, чахотку,
отрави меня памятью, падалью, водкой…»

Много здесь народу сгнило, сгинуло.
Гибель убегает вдоль по линиям.

Мощи и Мокша

Thu, 18 May 2006 12:40:33 GMT

В этой горе раньше жили монахи, в глубоких и очень узких подземных ходах, вся гора ими изрыта. Теперь ее, видимо, используют в своих целях шаманы – на всех деревьях, особенно на вершине – характерные белые ленточки.
А еще, когда монахов выгоняли отсюда и разоряли их пустынь, то мощи побросали в речку с языческим именем Мокша (Мокошь). Проглотила их Мокошь и подавилась: сама пересохла. Встали монахи у Мокши поперек горла.
Правда, потом она возобновилась, но метрах в десяти от прежнего русла. Новый мост пришлось настилать.

под осколками кометы Швассмана-Вахмана

Mon, 15 May 2006 12:10:39 GMT

Ветер зарождался где-то на другом краю леса. И страшно шумел, неуклонно приближаясь к нам. Высокие тонкие ели (особенно высокие, когда смотришь на них, не стоя, а сидя) мотали своими треугольными головами из стороны в сторону, гнулись, скрипели, томились и сыпали вниз сухие ветки и шишки.
Ветер бушевал все ближе, и хотелось превратиться в жука, заползти под землю, в безопасную темную нору. Но мы, слишком большие, чтоб спрятаться под корнем, сидели на нем, прижавшись друг к другу и заворожено глядя наверх, как застигнутые грозой сестрица Алёнушка и братец Иванушка.
Дождь все не начинался, а ветер, наломав веток, проходил стороной, лихо закручивая в двух шагах от нас смерчи прошлогодних иголок.
В это время в небе над Землей пролетали осколки какой-то огромной кометы, видные в бинокль в районе созвездия Пегаса. А в лесу у станции Голицыно мы сидели на коленях у ели и ждали грозу.

Третий

Fri, 28 Apr 2006 08:11:01 GMT

Собирались в кругосветный ход:
Чистую смиренную рубаху,
Каждой твари по паре
И мы вдвоем.
И свечу задувало ветром,
И голубь летел,
Летел над водой
Только нам не видный,
Но третьим он не был,
Третий был среди нас
И всегда находился рядом,
И был еще
Невиданней
И невинней,
А мы алкали
И небо гулко окликали
И спрашивали:
Где Земля?!
А Третий отвечал с изнанки слуха:
– ВНУТРИ ВАС –
Но мы не имели ни глаз, ни ушей,
Продолжали кричать
И кричали
40 дней и ночей,
Пока слово не стало телом,
Не ушло от нас по воде,
Тогда мы прозрели
И в игольное ушко
По очереди глядели
На запертый и запретный,
Забытый сад.

Половодье в Поволжье

Wed, 19 Apr 2006 13:51:51 GMT

Залиты леса половодьем. Растут березы в талом небе, становясь в два раза выше. Березовое озеро. По-марийски это – «Хохлома».
Посреди воды – высокая дорожка не затоплена. Катит велосипедист по узкому перешейку, среди удвоившихся берез. Кругом велосипедиста – небо. Это почти полет. Только вместо крыльев – два колеса. А за спиной – распускается хвост водяных брызг.
Стоит бабка с ведром, опершись на заборчик. А вместо огорода – равносторонний кусок весенних небес. Зачем ей ведро? Уж не хочет ли вычерпать небо? Махнула рукой, дальше пошла по облакам, девичьим жестом подол подбирает. Скрипит ведро. Утки вернулись.
«Ишь, - задрала голову бабка, - летит птичий грипп, сопли до земли развесил…»
Половодье.
По колено в березовом озере, небо везде – голова кругом. Скрипит ведро.

ОЛУХ ЦАРЯ НЕБЕСНОГО (часть 6)

Fri, 07 Apr 2006 15:32:06 GMT

…Снится Павёлке, будто едет он по полю за огородами на спине у почившей коровы Изауры. Рога у Изауры светятся во тьме, озаряют все поле, до самого горизонта. Нагнулся Павёлка и видит: из земли та самая личинка выколупывается, которую он тут зарыл, чтоб Юлечка не плакала.
– Оклемалась, родимая, – шепчет довольный Павёлка. – А я уж и не чаял!
– Чаю воскрешения мертвых! – говорит тут Изаура человечьим голосом.
А из земли вылезает Лукерья в зеленой кофте, кланяется Павёлке земным поклоном, целует Изауру между рогов:
– Вот нечаянная радость! Здравствуй, кормилица!
– Чаю-у-у! – мычит Изаура. – Чаю-у-у воскрешения мертвых!
– И жизни будущего века! – подхватывает радостно Лукерья.
– Чего это такое, – спрашивает Павёлка, – знакомое?
– Чего-чего, неуч! Олух царя небесного! – говорят Лукерья с Изаурой хором. – Символ веры, вот чего!
– Какой такой символ?
Тут из-под копыт Изауры вдруг большая змея выползает. Батюшки светы! Глаза огнем самоцветным пЫхают, по спине узор неземной переливается. Загляделся было Павёлка, обо всем забыл, а поле на него кричит:
– Савл! Савл! Пошто соблазняешься?
Очнулся Павёлка и видит: растопырила змея пасть зубастую и землю жрет, прорва, того и гляди, все поле проглотит. Чего уж тут! Подобрал Павёлка палку, хлопнул Изауру по крупу и поскакал. А змея уже столько пожрала, едва ползет, брюхо по земле волОчится. Замахнулся Павёлка и всадил ей по самое не горюй. Лопнула гадина, забросало Павёлку землею по маковку.
Раскапывает он себя обратно на свет Божий, а земля все не кончается, корни за руки хватают, кроты кусаются, подземные воды за шиворот льются.
– Земля-матушка, отпусти назад вылезти! – молит Павёлка.
– Ну, уж нет, – шипит-сыпется над ухом ручеек земного праха, – погости немного, некуда тебе спешить.
Тут вдруг слышит Павёлка далеко-далеко Юлечкин голос: «Жалко, ах, как жалко!» – плачет. Дернулся Павёлка изо всех сил и проснулся. Только это ему не больно помогло. Открыл он глаза и видит: обступили его какие-то чуды-юды, пальцами тычут, зубы скалят, а чуть поодаль – запертые ангелы стоят, головами кивают: этот, мол, берите. Заулюлюкали чуды-юды и всем скопом на Павёлку прыгнули.

Рано утром фотограф Петя Павёлку по следам нашел. Лежит тот без памяти, головой по песку елозит, весь в грязи, ко лбу рыбий плавник прилип, на щеке – ракушка речная притулилась. Бормочет что-то.
Думал Петя его на плечах в Толгоболь унести, да куда там: даже с места не сдвинул, малохольный. А тут еще руки с перепоя танцуют, зуб на зуб не попадает, и в мозгу какая-то околесица.
Подумал-подумал и побрел за толгобольскими старухами. Те как раз на рынок собирались. Прибежали старухи под монастырские стены, соображают, как Павёлку домой переправить, на излечение.
Покумекали, обвязали его веревками, впряглись, перекрестились и тронулись. Волокут Павёлку по песочку, кряхтят, ухают, а фотограф Петя по колено в воде рядом бежит, фотографирует.

Долго болел Павёлка, думали, не встанет. Да на Последнего Спаса, Преображенного, начал он вдруг Клавдию узнавать. А через неделю совсем ожил. Выбрался Павёлка в огород, поймал паутинку, стоит с ней посреди ботвы, морщится: что-то было такое важное, мучило, мутило – а в памяти, хоть шаром покати, все болезнь съела.
Тащит Клавдия на костер охапку садового мусора:
– Ишь, – говорит, – не было у меня в огороде пугала! Может, теперь хоть вороны-стервы не всю рябину потравят!
Гуляет Павёлка по огороду, заново с миром знакомится, каждому флоксу-да-крокусу кланяется, нюхает во весь нос. Вот лежит на мусорной куче желтая тыква. Вот яблоко полосатый бок выставило из травы. Вот горох вокруг сухой палки обвился, скрутились пружинками гороховые усы.
Потрогал их Павёлка осторожным пальцем – и вдруг – как вспомнит все! – аж заголосил от памяти. Прибежала Клавдия, а Павёлка вокруг гороха топчется, в волосы себе вцепился, «Юлечка! Юлечка!» – причитает.
– У, окаянная! – грозит Клавдия пучком сорняков. – И сюда пробралась, вражина!
Выдрала с корнем сухой горох и в костер его: вот тебе Юлечка! Но Павёлка уж снова себя потерял: через грядки на улицу шагает.
– И куды ж тебя несет, охальник! – в спину ему Клавдия надрывается. – Уехала твоя Юлька! И след простыл! Даже «прости» не сказала!
Не слышит Павёлка.
Вот уже он у знакомой калитки, а на калитке замок. Потрогал его Павёлка, поздоровался и перемахнул через хилый забор, подбежал к дому. Окна крест-накрест досками заколочены, в лейке дождевая вода тоскует. А на дверях еще один замок.
Обошел Павёлка вокруг дома, вернулся. Сел на крыльцо, на ту ступеньку, где тогда Анища сидела, поставил ноги на землю, сидит, вздыхает. И вдруг видит – под смородиновым кустом – Юлечкины «греческие» босоножки! Поднял их Павёлка – к подошве личинка прилипла, в ремешке сухой листик запутался – и заплакал. Такого с ним отродясь не бывало.
Слизывает соленые слезы с губ, прижимает к груди босоножки, а сам бормочет:
– Как же ты там, Юлечка, в Большом Городе, босиком ходишь? Ножкам-то ведь больно!
И решил Павёлка Юлечке босоножки отнести. Дом-то она ему свой с колокольни показывала. Завернул их в лопухи, сунул за пазуху – и к Волге бежит, торопится.
На берегу помедлил, покрестился во все стороны: «Трое вас и трое нас, Господи, помилуй нас!» – и в воду.
Плывет Павёлка, одной рукой гребет, другой – босоножки держит, чтоб не выпали. А сердце – соловьем заливается, того и гляди, из горла вылетит, не поймаешь.
Обернулся Павёлка – далеко-далёко белый монастырь стоит с грозным ангелом, а рядом – крохотная Толгоболь чернеет, ниточкой дыма к серому небу привязана: это Клавдия на огороде летний сор сжигает.
Затомился Павёлка, затосковал: никогда ведь наяву не отлучался. Но делать нечего, дальше поплыл.

Вот выходит Павёлка из Волги на том берегу, последний раз назад оглянулся, воду из уха вытряс и отправился к Юлечке. Сначала не страшно: тоже роща березовая, только людей много: сидят вокруг костров на бревнах, галдят, жуют с бумажных тарелок, пьют из белых стаканчиков. Увидели Павёлку, загоготали, с бревен повскакивали:
– Эй, чудище в рубище! – кричат. – Третьим будешь?
Испугался Павёлка, что у него босоножки отнимут – и ну давай бежать! Тут и роща кончилась. Смотрит – дома высоченные, все на одно лицо, как тогда. Люди в разные стороны снуют, мимо себя смотрят. Оробел Павёлка.
И тут видит – скамейка, а на скамейке – старухи! Такие же, как в Толгоболи, только толстые и нарядные. Обрадовался Павёлка.
– Где тут Юлечка живет? – спрашивает.
– Юлечка! – плюется в ответ самая большая старуха. – Здесь в каждом доме – двести Юлечек! Олух!
– А ты сам откудова такой мокрой будешь? – любопытствуют меж тем другие старухи, поболтать-то охота. – В фонтане, что ль, с пьяных глаз купался?
– Не, – отвечает Павёлка, – я с Толгоболи пешком приплыл!
Заохали старухи, закричали наперебой – слыханное ли дело! А потом главная старуха и говорит:
– Так тебе, я чай, Пустоваровых Юлька-то нужна, которые этим летом дачу себе в Толгоболи справили? Иди вон в тот подъезд, на последний этаж, дверь у них железная.
И пошел Павёлка. Нашел железную дверь, стал стучать, не открывает никто. Сел он на ступеньку, ждать изготовился, да и заснул от волнений.
Странный сон приснился Павёлке, на диво не интересный: будто бурая волжская вода перед глазами плещется: туда-обратно, туда-обратно – и больше ничего не происходит, Павёлка аж заскучал.
Тут вдруг у него за спиной что-то грохнуло, вскочил – видит – Юлечка в пушистых тапочках, халатик розовый на груди придерживает, пружинки во все стороны, а в руке – сигарета.
– Юлечка! – обрадовался Павёлка. – Я тебе босоножки принес!
Взяла Юлечка босоножки двумя пальцами, бросила куда-то за приоткрытую железную дверь и дальше курит.
– Ой, – говорит, – хорошо, что зашел! Сбегай в магазин за шоколадкой, ладно? А то мы тут шампанское пьем, не закусывая, а одеваться лень!
Тут из квартиры мужик какой-то волосатый вылезает в длинных трусах и тоже с сигаретой:
– Это, – говорит, – что за экземпляр? Хахаль твой, что ли, бывший?
– Дай ему денег, он за шоколадкой сходит, – зевает Юлечка.
– Да что-то, – отвечает мужик, – он мне не больно нравится!
– Не нравится – сам сходи! – ножкой топнула. – А я шоколадку хочу!
– Ладно, – согласился мужик, – давай, дуй, одна нога тут, другая там, и чтоб сдачу всю принес, я проверю!
– Фу, как пошло! – кривится Юлечка. – Директор банка, а мелочь считает!
– Потому и директор, что считаю!
Тут мужик сгреб Юлечку волосатой ручищей и дверью хлопнул.
Вышел Павёлка во двор и опять растерялся: столько домов – который из них магазин? Но старухи и тут помогли, не бросили. Поругали сначала для порядку, а потом старшая старуха с собою в магазин взяла, ей там все равно надо было мешок сахару для варенья, а Павёлка тащить подсобил.
Вернулся он обратно, отдает шоколадку, а Юлечка сердится: долго ходил! Да не ту принес, ей такие не нравятся, в них калорий много!
– Ну, ладно, – потом говорит, – что с тобой делать, иди давай, пока!
– Юлечка! – сердце у Павёлки провалилось. – Когда же ты в Толгоболь вернешься?
– Не знаю, – отвечает, – меня вот Рафик Иванович обещал в Москву устроить. На первых порах в клубе ночном танцевать, а потом – в театр какой-нибудь.
– Юлечка! – голос у Павёлки обрывается. – Юлечка! Когда же ты вернешься?!
– Никогда не вернусь! – разозлилась Юлечка. – Чего мне здесь делать! Я для другой жизни создана!
И уходить повернулась. Бросился к ней Павёлка, сам себя не помнит, на руки подхватил, в Толгоболь унести хочет.
– Юлечка! – воет. – Юлечка! Ножкам больно!
Тут из квартиры мужик волосатый выбежал, стал у Павёлки Юлечку отбирать, а тот вцепился, ревет медведем, слов не разобрать, страшно. Мужик в ответ тоже озверел, схватил бутылку зеленую и стал Павёлку по голове дубасить. Упал Павёлка, забылся, выпустил Юлечку из рук.

Очнулся Павёлка, вышел кое-как из подъезда, по улице идет. И вдруг видит – улица внизу где-то болтается, а он, Павёлка, посреди дома уже шагает, и с каждым шагом все выше и выше забирается. Вот и последнее окошко: Юлечка лежит поперек кровати, бьет кулачком подушку: «Стыдно, ах, как стыдно!» – всхлипывает.
Хочет он остановиться, утешить Юлечку, да ноги сами несут его дальше, на крышу, а там – Бог молодой, как в том сне, в белой рубашке до пят, голубей кормит, гладит воздух ладонью.
– Господи! – ужаснулся Павёлка. – Неужто ты опять прыгать собрался? Миленький, не надо! Убьешься ведь!
– Я, – отвечает, – прыгал уже. Теперь, Павёлка, твоя очередь. – И улыбается.
Шагнул Павёлка с крыши. Еще раз шагнул. Отошел немного, обернулся. А Бог ему рукою машет: ладно, мол, иди, в другой раз получится!
И пошел Павёлка дальше.

Не заметил как – вновь земля под ногой оказалась. Идет он посередь большой дороги, улыбается осоловело, в ушах – колокола тараторят благовест. Потом уж совсем истошно вопить принялись и вроде как не в ушах больше, а где-то за спиной.
Обернулся Павёлка – прямо на него машина фарами светит, визжит, трясется. Но ничего, остановилась вовремя, не наехала. Из кабины тут же бородач выскочил, намотал Павёлкину рубаху на кулак, орет, надрывается.
– Э, да это ж Юлькин дурак! – говорит вдруг из машины знакомый голос. – Оставь его, па, он ангелов видит! – и на дорогу Анища выпрыгивает, а следом за ней еще два бородатых.
Обступили Павёлку, рассматривают, курят. Анища кровь ему с головы платком вытирает, бинтом заматывает, хорошо!
– А вы, – Павёлка слово вдруг вспомнил. – Геологи?
Закивали бородатые, по плечам его хлопают:
– Молодец, парень!
– Едете наследовать Землю? – спрашивает Павёлка. – Возьмите меня с собой! Я сильный! Мешка три с землей унести смогу!
Посмеялись геологи:
– Не наследовать, а исследовать, дурень!
Но потом все равно забрали с собой.

Скачет по ухабам серая машина, смотрит Павёлка в окно, улыбается. Приехали геологи в город Мышкин, пошли в магазин. А Анища с Павёлкой у машины ждать остались.
– Анища! – говорит Павёлка мечтательно. – А как бы мне Юлечке письмо написать? А то ведь не простился, расстроится.
– А ты писать-то умеешь? – хохочет Анища на весь Мышкин.
– Давай, – говорит Павёлка, – бумагу мне и буквы подсказывай, чем горло драть без толку.
Усмирилась Анища, выдрала листок откуда-то, ручку нашла. Пристроился Павёлка на носу у машины, попыхтел малость и нацарапал:

«ЮЛИЧКА НИ ПЛАЧ !»

Заклеила Анища письмо и в синий скворечник бросила, который почту передает. Тут как раз геологи из магазина вернулись.
И поехали они дальше, на север, за волжское море, где утонула Молога. А потом еще дальше, в дремучие вологодские леса, карельские гати, которые не видел Павёлка даже во сне. Наследовать Землю.

КОНЕЦ

ОЛУХ ЦАРЯ НЕБЕСНОГО (часть 5)

Fri, 07 Apr 2006 15:30:10 GMT

Ждет Павёлка Юлечку вторые сутки, с лопухом, как брат, сроднился. Вдруг слышит – из домика Юлечкин голос плачет тоненько: И-и-и…
Позабыл Павёлка тут же все наказы, перемахнул через забор, в окно заглядывает: лежит Юлечка поперек кровати, кулачком подушку бьет, заливается:
– Все в Москве! И-и-и! Все звезды! Одна я в этой дыре пропадаю!
– Юлечка! – Павёлка уже в окно забрался. – Не плачь! Чего ты? Юлечка! Я лопух там охраняю, порядок с ним…
– Ах, отстань ты! Дебил клинический! Жизнь зря проходит! И-и-и! Самореализация! И-и-и! Все звезды! А я! И-и-и! В лопухах танцую! Для урода слюнявого!
– Юлечка! – не понимает Павёлка. – Ты чего? Болит, что ли, где? Юлечка!
– Тамбовский волк тебе Юлечка! – визжит. – Убирайся, а то милицию вызову!
– Чего болит, Юлечка? – не отступает Павёлка.
– Голова болит! Иди к черту!

Бежит Павёлка за огороды, спотыкается от волнения.
– Головка болит! – бормочет. – Потерпи, головка! Потерпи, я мигом!
В поле Павёлка всякую травку знает в лицо: вот девясил, чабрец, Иван-чай каланчой вымахал. Бежит Павёлка, к земле припадает, нюхает, дальше бежит.
– Не боли, головка! Юлечка, не плачь! Я мигом!
Вот нашел нужную травку, поклонился, прощения просит, по стеблю гладит, зажмурился – и сорвал.
– Юлечка, не плачь!
Вот уж Павёлка в Клавдиином огороде, поддел щеколду, в избу забрался, поставил кастрюлю на плитку: отвар проворит, торопит огонь. Отварил, процедил сквозь марлю и бегом к Юлечке.
– А к ней фотограф приехал, на Волге ее снимает!
Метнулся Павёлка на берег, слышит из-за кустов Юлечкино «Хи!»
– Слава Богу! Прошла головка! – сел Павёлка на землю, отдувается, отвар пьет, чтобы травка не зря погибла, в нем сохранилась.

Увлекся фотограф Петя, опоздал на последний автобус. Юлечка домой спать пошла, а он остался ночевать на берегу, и Павёлка с ним же. Разжег фотограф костер, выпил водки и закручинился.
– Что, – спрашивает, – брат, нравится тебе Юлька?
– Очень! – кивает Павёлка радостно.
– Я так и понял, – вздыхает Петя. – Значит, мы с тобой коллеги по несчастью, – потом еще выпил и говорит: – Слушай и помалкивай, расскажу тебе все, как на духу. Ты малый не в себе, тебя не стыдно.
Я как-то всю ночь в ее подъезде слезы лил, как полоумный. В школе мы с ней вместе учились, в одном классе. Накануне я в любви ей признался. Неудачно, в общем. И нет бы утереться и уйти, нет, сел на ступеньку и реву, не могу остановиться, так до утра и просидел, противно вспомнить. А утром она мимо меня в школу пошла. «Привет, – говорит, – все сидишь?» – и дальше каблучками цок-цок. «Не могу без тебя!» – в след ей ору, а она: «У нас сегодня на первом уроке контрольная, пойду я, ладно, а то опоздаю». Отличница была, на золотую медаль старалась.
Потом я на выпускном по пьяни трахнул одну, а она залетела. Пришлось документы из универа забирать, на работу устраиваться. Дочка у нас родилась. Думал, перегорело все. И вдруг через три года звонит мне Юля ночью и плачет в трубку: «Стыдно, ах, как стыдно!» Это она про то, как я в подъезде у нее ночевал, вспомнила. И веришь, нет – вскочил я с кровати, как со ступенек тех, перед ее дверью, такой же раненный. Хотел тут же к ней бежать, успокаивать, чтобы глаза свои необыкновенные слезами не портила. Дочка проснулась, заплакала, только тем и остановился.
А еще через день звонит мне Юля уже днем. Как ни в чем ни бывало: «Петечка, у меня выступление завтра, а фотограф запил, а фотографии мне позарез нужны, для кастинга в Москву. Приходи, поснимаешь меня, а? Ты же, кажется, в школе в фотокружок ходил» – ну, так я до сих пор ее и фотографирую. С женой вот послезавтра на развод подаем.

…Привалился фотограф Петя спиной к лодке и храпит. А у Павёлки сна ни в одном глазу, сердце ойкает, волосы на голове шевелятся. Шагает он по берегу, раз-два, раз-два, не заметил, как до монастыря Толгской Божьей Матери дошел.
Тут он совсем испугался, на песок повалился, голову руками закрыл: спрятался. Мерещится Павёлке, будто ангелы запертой церкви на него теперь ополчились, что он их тайну выдал, донесли монастырскому – и ходят теперь все вместе дозором по белой стене, высматривают Павёлку. Куда деваться?! Так и заснул со страху.

ОЛУХ ЦАРЯ НЕБЕСНОГО (часть 4)

Fri, 07 Apr 2006 15:11:17 GMT

Читает Юлечка книжку на крыльце, всхлипывает:
– Жалко, ах, как жалко!
Прыгают пружинки по белым пальчикам, спрятала Юлечка в ладошки свое крохотное личико, плачет.
Личинка с грядки приползла на солнце, замерла на дорожке.
Вскочила Юлечка – жалко, ах, как жалко! – бежит умываться, чтоб глазки от слез не распухли, раздавила личинку. Жалко, ах, как жалко!
Жалко Павёлке Юлечку: плачет, жалеет всех, добрая!
Нашел Павёлка расплющенную личинку, спрятал скорей в кулак: увидит Юлечка, расстроится, заплачет. Побежал в поле за огородами, раскопал руками ямку, личинку сунул, засыпал землей, авось, оклемается. А сам – во весь дух обратно, к Юлечке, как она там, не плачет ли?
– Фу! У тебя руки грязные! И под ногтями земля! Ты, вообще, когда-нибудь моешься? Иди хоть искупайся! И не приходи сегодня больше, я читать буду!
Взвизгнула калитка, замелькали по дорожке диковинные босоножки из переплетенных кожаных ремешков. Юлечка их называет «греческие». У Юлечки все – диво, даже босоножки. Не видел Павёлка такого даже во сне.

Павёлка чуть свет у забора уже торчит, дожидается. Выходит в полдень Юлечка на крыльцо в пижамке, жмурится, тянется сладко. Улыбается Павёлка во весь рот, ногами переступает от радости – танцует. Не заметила его Юлечка, обратно в дом юркнула. Снова Павёлка ждет.
Выходит Юлечка – уже в платье и в «греческих». Идет по тропинке к Павёлке:
– Ну, как дела? Что у вас тут – хи! – нового, интересного?
– Я, – отвечает Павёлка, – сёдня зарей в поле видал жар-птицу. Совсем уж близко подполз – не слышит, сидит в траве, перышки охорашивает, цветным огнем плещет. Хотел изловить – тебе в подарок – не далась, как сквозь руки прошла – в глаза сверкнула – и вот уж по небу катится – утренним солнцем, щекочет голову, дергает за язык…
– Знаю я, – зевает Юлечка, – знаю твою жар-птицу – такая ж, как ангелы – выдумка! Соврал бы что получше, а то сказки рассказывает, надоел!

Приехала в гости к Юлечке подружка Анечка.
– Анечка! Анечка! – прыгает Юлечка по дорожке.
– Какая же это Анечка! – посмеивается про себя Павёлка. – Это самая настоящая Анища!
Башмачищи у Анищи пыльные, корявые – валяются в траве, как два трактора. А рядышком – Юлечкины «греческие» ремешки – со стебельками сплелись, уснули.
Анища в пятнистых штанах курит сидит на крыльце, хохочет. Ноги босые уперла в землю, как два столба. Юлечка морщится, отмахивается от дыма, на перильцах качается, как бабочка, ножки по воздуху вздрагивают, танцуют.
Павёлка Анищу робеет, стоит в стороне, смотрит во все глаза. У Анищи на голове волос – меньше, чем у мальчишки. Едва ли с Юлечкин пальчик ростом топорщится пшеничная стерня. А во рту у Анищи – золотой зуб – вспыхивает на солнце, пугает Павёлку. Анища загорелая, веселая, широкая в плечах. Не говорит – громыхает!
– Что ж ты, Юлька, над книжками все ревешь? В книжках вздор врут! В жизни – страшнее все! И гораздо прекрасней!
Ерзает Юлечка на перильцах, не хочет разговоров про жизнь. А Анища дымит и гремит на всю дачу неведомые слова: «Урал»! «Сибирь»! «Камчатка»!
Скучает Юлечка.
«Забой»! «Палатка»! «Рюкзак»!
Сверкает золотой зуб. Папа у Анищи – геолог.
– Как это? – спрашивает, осмелев Павёлка.
– Это значит, исследовать Землю, – отвечает Анища.
– Что ты ему объясняешь! Он же дурак! – сердится Юлечка.
– Как это? – не отстает от Анищи Павёлка.
– Ну, изучать, узнавать, втыкать…
Это Павёлке понятно. Он тоже знает землю: в поле за Толгоболью и в роще у Волги.
В роще земля прохладная и скупая, пахнет прелыми листьями, лежащими в ней с прошлых лет. В поле – веселая, пахнет живой травой, корешками, жучками и этим летом.
Чтобы узнать землю, надо прижаться к ней животом, приложить к ней ухо, понюхать, попробовать на язык, заснуть. А пока ты спишь, земля накормит тебя своим земляным хлебом, напоит земельным соком. Проснешься сильным и сытым – на долгие, добрые дни.
А есть еще земляные груши и земляной орех!
…Замечтался Павёлка, задумался о земле – глядь – Юлечка уже с перильцев слетела – что-то Анище в ухо шептать. Как захохочет Анища – аж ягоды на смородине вздрогнули.
– Иди, – кричит, – сюда, рыцарь, расскажи, как ты на ангелов охотишься!!
У Павёлки душа так в пятки и прыгнула. Рот руками зажал, глаза вытаращил: тайна!
– Ладно тебе! – не унимается Анища. – Чего запираешься! Все равно ведь выпытаю!
Перепугался Павёлка пуще прежнего, замотал головой и – бежать! А далеко от Юлечкиного дома уйти не может: страшно ее там одну оставлять, с Анищей.
Стал тогда Павёлка вокруг дома бегать: и ногам работа, и Юлечку кой-когда видать.
Сидят они за столиком на террасе, чай пьют, на Павёлку поглядывают.
– Фига ты! – хохочет Анища. – Настоящий дурак! Доиграешься, трахнет тебя в лопухах – и вся сказка! Они ведь не догоняют, что так нельзя!
Морщится Юлечка, машет на Анищу, как на осу. Устал Павёлка, сел в лопухи, закрыть глаза боится: как там ангелы? Шибко ли сердятся?
Собралась Юлечка Анищу провожать до автобуса. Павёлка тоже было увязался, но Юлечка говорит:
– Сиди тут, сторожи лопух, чтоб не украли, пока не отпущу!
И убежали.
Сидит Павёлка, гладит лопух по шершавой крыше, ждет. Идут мимо старухи с автобуса.
– Чего, – говорят, – расселся? Олух царя небесного!
– Юлечка велела лопух стеречь, – отвечает Павёлка блаженно. – Такая добрая! Даже о лопухе позаботилась!
Зашипели старухи, зафыркали, а вечером так в своих лопухах бушевали, что и про сериал забыли!
– Я ей, – кричит КлавдИя, Лукерьина дочка, – букли-то повыдираю, прошмандовке! Ишь, чего вздумала, лилипутина, над Божьим человеком куражиться!
На следующее утро поехали старухи на рынок, а Павёлка на том же месте сидит, улыбается:
– Старухи! – кричит. – Еды мне притащите! Мне отойти никак, пока Юлечка не отпустит!
Раскричались старухи, раззадорились, побежали к Юлечкиной даче с молодой прытью – а Юлечка еще давеча с Анищей в Большой Город уехала, гастроли московского балета смотреть. Плюнули старухи под калитку, принесли Павёлке два яйца и веник луку, а сами на остановку двинули – не пропадать же флоксам-да-крокусам!
Остался Павёлка в Толгоболи один, обнял он лопух, чтоб не украли, и лег спать – так время быстрей летит.
И ничего ему не приснилось.
Вечером принесли старухи Павёлке молока и картошки, а Клавдия пошла в «Ариэля» за мылом и вдруг видит: идет Юлечка по Главной улице, лыбится, веточкой помахивает, напевает какое-то «трам-там-там».
Подскочила к ней Клавдия и говорит:
– Ты, девка, с Павёлкой-то осторожней…
– А он опасный? Я так и знала!
– Осторожней, говорю, за таких Бог сугубо наказывает! Слыхала? Кто соблазнит малых сих…
– Я? Да вы с ума сошли! Чтоб я его соблазняла! Да от него коровами пахнет за километр!
Разозлилась Юлечка, идет мимо Павёлки, не хочет смотреть. А он ей руками машет:
– Юлечка! Я лопух сохранил! Не волнуйся!
– Пошел ты…
До ночи шипят старухи в своих лопухах, голосит Клавдия:
– Дерьмом, говорит, от него воняет, курва жопоротая! Напудрилась, тварь, намазала харю шампунью, теперь нос воротит!

ОЛУХ ЦАРЯ НЕБЕСНОГО (часть 3)

Fri, 07 Apr 2006 14:38:47 GMT

…Идет как-то раз Павёлка по Толгоболи и видит: стоит босиком посреди Главной улицы крохотная девочка: ножки – махонькие, ручки и того меньше, две водоросли, стебельки прозрачные, вдоль беленького платьица висят. Сроду Павёлка таких девочек не видывал. Подошел поближе, посмеивается, глядит. Личико у девочки – с Павёлкин кулак, а глазищи – огромные, стрекозиные, на виски заходят почти.
– Мальчик! – говорит вдруг девочка жалобно. – А далеко ли еще до Волги?
– Отчего ж далеко? Вон туда пойдешь, там и Волга! – рад поговорить Павёлка.
– Ах! – всплескивает девочка своими прозрачными ручками. – Мне не дойти! Босоножки не надела, думала, деревня, можно босиком, а тут – камни!
– А как же, – недоумевает Павёлка, – ты сюда добралась, раз по камням ходить боишься? Улица-то вон, длиннющая!
– Хи! – пищит девочка. – Хи-хи!
– Уж не ангел ли ты? – догадывается вдруг Павёлка.
– Да, – соглашается девочка, – многие меня так называют, а вообще, я – Юлечка. У нас дача вон тут, в этом домике. Я сегодня первый раз приехала. Вышла за калитку, шагнула разок – больно! Еще раз шагнула – из упрямства. А потом третий раз – назло всем и еще потому, что я всегда делаю то, что мне хочется: хочу босиком на Волгу, значит, пойду! И вот теперь мне и обратно не вернуться, и до Волги не добраться: ножкам больно!
– Чего же делать? – огорчается Павёлка, а сам все Юлечку разглядывает.
– А ты, мальчик, донеси меня до Волги, а?
Обрадовался Павёлка, посадил Юлечку на ладонь и понес. Сидит Юлечка, ножками болтает, хихикает:
– У, – говорит, – какой ты, медведище!
Вот и Волга. Опустил Павёлка Юлечку на песок и смотрит, что она делать будет. А Юлечка по песочку скачет, ручками плещет: «Волга! Волга!», подбежит к волне, взвизгнет и в сторону отпрыгивает. Такая чудная!
Потом умаялась, присела рядом с Павёлкой на перевернутую лодку и спрашивает:
– Чем бы тебя, мальчик, отблагодарить? Хочешь, приходи завтра ко мне в театр? Я там главную партию танцевать буду!
– Чего это? – не понимает Павёлка. – На дачу к себе, чё ли, погостить зовешь?
– Ой, ну ты и дурак! Ты что, ни разу в театре не был?
…
– Может, ты еще и в Большом Городе не был?
…
– Как же ты так живешь?! 20 минут всего на автобусе! А ты за всю жизнь – ни разу! Неужели тебе совсем не интересно?!
– Мне, – отвечает Павёлка, – тут интересно. Хожу, до всего любопытствую, некогда в Большой Город ездить, отвлекаться.
– Да чего же, – сердится Юлечка, – тут интересного! Деревня! Дыра! Лопухи да старухи! Мне через пять минут стало скучно! Фу!
И отвернулась. Загрустил Павёлка. Обошел он лодку, сел с того боку. А Юлечка – фырк – и опять в другую сторону смотрит.
А потом вдруг вскакивает и смеется:
– Ладно уж, медведище, за то, что ты меня донес, я тебе станцую прямо тут!
Вскарабкалась Юлечка повыше на берег. Прозрачные стебельки свои подняла, головку откинула, ножку оттопырила: изготовилась. Потом говорит: – Ой, забыла! – и заколкой на затылке – щелк! И поскакали во все стороны веселые черные пружинки.
– Это надо с распущенными танцевать, – объясняет,
а Павёлка уже и дар речи потерял: лежит на песке, рот разинул, смотрит, как высоко-высоко – в синем небе – крутится Юлечка, встряхивает пружинками, перебирает по воздуху тонкими ручками – того и гляди улетит.
Щекотно у Павёлки на сердце, как от ангельских касаний, только еще слаще.
А под ногами у Юлечки вылетают ласточки из своих норок в песчаном обрыве и, пронзительно вскрикнув, стригут крыльями горячую синеву, такую яркую, что больно смотреть: слезы сами так и текут.
– Ну! Хорошо я танцую? Скажи, хорошо? – теребит Павёлку запыхавшаяся Юлечка.
Кивает Павёлка, утирает глаза кулаком.
– Нет, ты словами скажи, словами! Правда, я лучше всех?!
– Лучше всех, – шепчет Павёлка, – даже лучше ангелов…
– Хи! Враль! Разве ты видел ангелов! – смеется Юлечка, собирая пружинки с остреньких плечиков.
– Видел! – проговаривается Павёлка и вдруг открывает Юлечке тайну запертой церкви:
– Прямым глазом, как вот я на тебя гляжу, их увидеть нельзя, не даются, – шепчет он ей, – только лишь самым краешком. Прикинешься, что смотришь в другую сторону, а сам на них косишься. И видишь, как будто крыльями они водят: плавно так, а все равно рассмотреть не успеваешь: только золотые дуги перекатываются…
– Фу! Глупости какие! – фыркает Юлечка – Давай лучше, неси меня домой, надоело тут!

На другой день Юлечка спозаранку танцевать в Большой Город уехала. Вернулась вечером, а Павёлка аж на остановке ее встречает, пылью кашляет с непривычки. Юлечка сразу к нему на руки – прыг:
– Неси меня, мальчик, домой! Устала! А завтра, – говорит, – утром пойдем в церковь, ангелов твоих смотреть, хи!

Стоит Юлечка в церкви, позевывает, пальчиком пружинку под платок заводит ,воском на пол капает. Стоит Павёлка у алтаря, не смотрит на ангелов, все на Юлечку оборачивается.
Вот служба кончилась, порхнула Юлечка к попу Василию, на ухо шепчет, глазищи стрекозиные то опустит долу, то в упор кипятком ошпаривает.
Глядит Павёлка, не верит своим глазам: отдает поп Василий Юлечке ключи от церкви, а сам – опрометью на остановку, крестится на бегу.
– Ты как же это его напугала-то?
– Хи! Сказала, что я – великая грешница, хочу свой блуд замолить на досуге! Хи! Ну, где твои ангелы? Показывай!
– Ты глазки закрой.
– Ну, закрыла, дальше что?
– Подожди немного…
Сам Павёлка тоже глаза закрыл, а ангелов-то и нету. Открыл – стоят себе, как при попе Василии, не шелОхнутся.
– Ну, чего вы? – уговаривает Павёлка. – Чего заробели-то? Не бойтесь, Юлечка – хорошая, ей - можно!
– Мне надоело! – Юлечка глазищами хлопает. – Нет никаких ангелов! Наврал все! Я так и знала!
Испугался Павёлка ,что Юлечка сейчас осердится, но она, ничего, добрая, по церкви похаживает, во все уголки заглядывает, весело!
– Ой! – кричит. – Лесенка! Полезли на колокольню!
А сама уже по ступенькам скачет. Допрыгала до поворота, умаялась:
– Дурацкая лесенка! Не для людей, а для медведей каких-то! Неси меня наверх, я маленькая!
А Павёлка и рад стараться. Притащил к самым колоколам, поставил бережно. Вцепилась Юлечка в него, пискнула: «Высоко!». Но потом, ничего, освоилась, сама стоит, озирается.
Волга течет внизу, извивается, за излукой – еще какая-то деревня с дачами, а вовсе не сосновый лес, как Павёлке снилось.
На другом берегу – Большой Город – трубы черные дымят, небо пачкают. Далеко, за монастырем – мост натянут, едет по мосту автобус, а в нем поп Василий крестится…
– А вон и мой дом! – хлопает в ладоши Юлечка и белым пальчиком куда-то тыкает.
Посмотрел Павёлка и замер: пальчик у Юлечки – точь-в-точь, как у того ангела страшного…
Но не успел испугаться, Юлечка уже грустит, вниз просится:
– Пойду, – говорит, – книжку читать, скучно тут!

ОЛУХ ЦАРЯ НЕБЕСНОГО (часть 2)

Fri, 07 Apr 2006 13:55:07 GMT

…Померла Лукерья, Изауру сменила рыжая Марианна, Кашпировского – поп Василий, а Павёлка раздался в плечах и стал – как есть – богатырь! Две улицы в Толгоболи заросли высокими лопухами, а на Главной – открылся Коммерческий Ларек «Ариэль».
Опустевшие от старух дома мало помалу стали занимать дачники из Большого Города. Павёлку они не обижали, но обходили стороной, а в гости-то уж и подавно не звали.
Помнется Павёлка у забора, посмотрит, как дачники чай пьют, поулыбается без ответа и дальше идет, удивляется: вроде бы и есть люди, а вроде как бы и нет.
Уцелевшие старухи к вечеру вернутся из Большого Города, с рынка, усядутся в лопухах, на низенькие скамейки – и начнут честить дачников почём зря. И «хапугами», и «прохиндеями», и даже «японскими городовыми» – как только ни назовут!
Подойдет Павёлка про сон рассказать и тоже попадет под горячую руку: «олух царя небесного», «статуй недельный», «пугало», «паноно» и еще какое-то: «папандополо». Поругаются так, отведут душу и станут жаловаться, как их с рынка милиционеры гоняют, заставляют штрафы платить, а флоксы-да-крокусы в урны пихают.
Поплачут старухи, пригорюнится и Павёлка. Сядет солнце, замычит, поднявши голову к небу, печальная Марианна, встрепенутся старухи, заторопятся по домам: смотреть сериалы. А Павёлка спать ложится – чего еще делать-то!

…и снится Павёлке, будто идет он бок-о-бок с самим Господом Богом. Бог – молодой и грустный, в белой рубашке до пят, а вокруг дома огромные, все на одно лицо. Вот заходят они с Павёлкой в какой-то дом, залезают на самую крышу, садятся передохнуть. И говорит Господь Павёлке: «Близок мой час, давай прощаться». Заныл Павёлка, сердце наружу просится, кровь потекла вспять. Бухнулся на колени, схавтился за край рубахи: «Куды ж ты? – хнычет. – Сиротой оставишь!»
Молчит Господь, положил Павёлке на голову ладонь, утешает. Уткнулся Павёлка в Божьи колени, затих, укутался теплым светом, забылся. И так хорошо ему стало, так хорошо – как не бывает.
А Господь тем временем тихонько Павёлкину голову с колен-то и убирает. Чует это Павёлка, да не может никак от неги своей очнуться. И опоздал! Повернулся Бог к нему спиной – и прыгнул с крыши. Закричал Павёлка от ужаса пустоты.

Порой у толгобольских старух гостят другие старухи – покрепче – приехавшие в монастырь Толгской Божьей Матери, который стоит чуть ниже по Волге. Раньше там жили только ласточки, и одичавшие ангелы осыпались с полукруглых стен. Павёлка забрался туда один раз, да перепугался до икоты, когда на него с потолка упал маленький ангельский пальчик. Больше туда – ни ногой!
Теперь, рассказывают пришлые старухи, того уж нет: живут в монастыре живые монашки, и матушка Варвара кормит всех постным борщом. Но Павёлка все равно боится: ну как опять ткнет в него пальцем монастырский ангел! Нет уж, нетушки! Лучше он будет со своими, знакомыми, из запертой церкви, в жмурки играть, да слушать, в лопухах сидя, сказки приезжих старух.
– И вот, значит, у нее, у Марии-то, сына в Чечню и угнали. Страшно ей! Пошла на могилку блаженной Ксении, панихидку ей заказала и день запомнила: 17 февраля. Прошло два года, вернулся ее Леха живой и рассказывает: сижу я как-то на своем блокпосту, тут старшина подбегает. Дуй – говорит – Алеха, на соседний блокпост, там к тебе мать приехала. Прибежал Леха, а солдаты тамошние ему и рассказывают: ходила тут одна старушка, тебя спрашивала, а куда делась – никто не знает, чудеса! Стоят они, значит, курят, и вдруг – ба-бах! – ракета – прямиком в Лехин блокпост! Всех товарищей его убила насмерть! Запомнил он тот день: 17 февраля было! Эта старушка-то, стало быть, Ксения сама и есть!

Старухи троекратно крестятся и недолго молчат.

– А еще сказывают, – начинает другая, – в городе Минеральные Воды, на Кавказе тож, был блаженный Феодосий, там его все дед Кузякой звали. А дело было в Отечественную войну. Бежит как-то дед Кузяка босой по улице, забегает в детский сад. Хлопнул в ладоши и деткам: «А ну, побежали за мной!» А дети его шибко любили, он им все время конфеты давал – вот и помчались за ним все до единого. И только они чуток отбежали – Гитлер бомбу сбросил, прям на садик! Одни головешки остались, а детки – целехоньки!

«Осподипомилуй», – шепчут старухи, качают в сумерках головами, собираются спать, чтобы завтра попасть в монастырь на ранний молебен. Засыпает в лопухах и Павёлка.

…и видит Павёлка сон, будто идет к нему по Волге веселый такой старичок, в бороде запутался.
– Здоров бывай, тезка! – аукает.
– А ты кто таков? – дивится Павёлка.
– А я, – отвечает, – Павёлка тож, поп из Рыбьей слободки. А есть еще третий, Савл неразумный. Так и надо нам теперь молиться: «трое вас и трое нас, Господи, помилуй нас!»
Тут старичок на берег выбрался, уселся рядом с Павёлкой и ноги босые от водорослей отряхивает.
– А чего это ты по воде расхаживаешь? – Павёлка спрашивает.
– Образок свой ищу, отцово благословение, – вздыхает рыбий поп.
– Как же это он у тебя в Волге-то очутился?
– Как-прокак! Утоп вместе с городом! Не слыхал про Мологу, уезд подводный? Ай-да, покажу!
Цапнул старичок Павёлку за руку и тащит прямо в реку. Едва Павёлка плыть изготовился, как чувствует, вода под ним – твердая, только пружинит слегка, что мох. А старичок в бороду усмехается и вперед бежит. Побежал и Павёлка.
Долго ли, коротко ли, прибегают они к месту, где Волга так разлилась, что берегов не видно. Дивится Павёлка, головой крутит, озирается.
– Не туда лупишься! – одергивает старичок. – Ты под ноги смотри, вон, Молога-то!
И впрямь! Пригляделся Павёлка и видит – подводный город: улицы, заборы, фонари мерещатся. На звоннице – колокола сами собой раскачиваются, а звону не слыхать.
Испугался Павёлка и тут же на дно пошел. А старичок рядом барахтается, в бок его толкает, ругается:
– Чего бедокуришь? Ну-ка, пой давай: «Трое вас и трое нас, Господи, помилуй нас» - а то утопнем тут ни за грош!
Запел Павёлка не своим голосом, и снова вода твердой сделалась. Выбрались они наверх, отплевываются. На небе луна взошла. И видит Павёлка, открываются двери в подводных домах, выползают на улицу водяные старухи.
– Ничего они не водяные! – обижается поп. – а нормальные наши мологские старухи. Просто уезжать не захотели, когда город тонул.
– Во дают! – одобряет Павёлка. – А чем они дышат?
– Чем-чем! Господь им на удочке воздух в горшках спускает, чем же еще!
Тут Павёлка и проснулся…

Любит Павёлка поваляться на берегу Волги. Песочек жиденький под щекой осыпается, куда-то по своим делам бежит, а стоя посмотришь – песок как песок: палки торчат, стекла всякие.
Жужжат по Волге моторные лодки, гонят волну, качаются привязанные к мосткам тихие лодчонки, а другие – лодочные старухи – валяются на песке, брюхом к небу, как большие дохлые рыбы.
Недалеко от Толгоболи Волга делает поворот, скрывает себя ото всех в речную тайну: излуку. Только длинные баржи, нагруженные песком, знают, каково за поворотом. Да Павёлка частенько бывает там во сне.
Летит Павёлка над незнакомой родной рекой, щекочут живот прибрежные сосны, поднимают головы усердные рыбаки, гудят белые пароходы, плывущие назад, к Толгоболи, где Павёлка спит на песке, привалившись к дырявой лодке…